2016-11-30T10:47:23+03:00
Комсомольская правда

В России нет кризиса литературы, но читать стали меньше

Главный редактор журнала «Знамя» Сергей Чупринин.Главный редактор журнала «Знамя» Сергей Чупринин.Фото: Анастасия МЯЛЬСОН

Наш собеседник - известный российский писатель и литературовед, главный редактор журнала «Знамя» Сергей Чупринин

Печальная статистика

– Мы с вами родом из того времени, когда ни один читающий человек не мыслил своей жизни без толстого журнала. Понятно, что с тех пор многое изменилось. Но насколько?

– Судите сами. Журнал «Знамя», один из старейших русских литературных, существует с 1931 года. Точнее, это литературный и общественно-политический журнал, поскольку важную долю в наших публикациях составляют статьи о жизни, об экономике, о политике. Такова наша специфика: разговор о литературе всегда сопряжен с разговором о том, что происходит в социуме. Разумеется, за эти 80 с лишним лет журнал многократно менялся.

Когда в 89-м году я был приглашен главным редактором «Знамени» Григорием Яковлевичем Баклановым, писателем фронтового поколения, на роль его первого заместителя, в разгаре была перестройка. И многие темы того времени впервые возникали на наших страницах, и тиражи у нас были фантастические. Миллион экземпляров! С тех пор прошло 25 лет. Сейчас тираж «Знамени» – 2 тысячи экземпляров. Падение в 500 раз. Такова объективная реальность.

Причин много, но главных – три. Общественная проблематика в значительной степени ушла в Интернет, телевидение, в массовые издания. Далее, наряду с бумажной у нас есть электронная версия, и тех, кто читает ее, гораздо больше, чем тех, кто берет в руки бумажный экземпляр. И третья причина, быть может, самая серьезная: у нас нет кризиса литературы - у нас есть кризис чтения. Читать в России (и не только в России) стали несравнимо меньше, чем это было в годы нашей молодости.

– Устали, видимо.

– Трудно сказать. Может, времени не хватает, или энергетики, или еще чего-то. Но мы всегда говорили, что вся наша российская культура выстроена вокруг слова, а теперь очень многое построено вокруг картинки. Слово оказалось вытесненным, что повлияло на очень многое, в частности, на статус писателя. Раньше писатель был «властителем дум», а сейчас к нему относятся как к одному из производителей развлечений.

Упали и книжные тиражи. Когда я начинал, минимальный тираж книги, выходящей в московском издательстве, для прозы был 30 тысяч экземпляров, для поэзии – 10 тысяч. «Злобная» советская власть не разрешала выпускать книжки меньшим тиражом. А теперь 30 тысяч – это уже бестселлер! А обычный тираж поэтического сборника – 1 тысяча. Бывает 500, 200, 100 экземпляров. Но 100 экземпляров – это тираж, который даже не попадает в книготорговые сети: книги просто раздариваются. Авторы, которые появились на литературной арене в 2000-е годы, считают, что это нормально. Это новая реальность. Я к ней не привык. Я помню еще те богатырские времена, когда литературное слово разносилось по всей стране – и влияло на какие-то события, на мнения, влияло на людей.

– А я не могу читать электронные книги. Нет, конечно, если нужна какая статья, в Интернете прочитаю…

– А как стихи, так нет?

– И прозу тоже только в бумажном виде. А вы?

– Мне, разумеется, приходится читать книги и в электронной версии, таков род деятельности. Но, конечно, книжку предпочитаю больше. Но вот какая история: в течение полутора десятилетий распространение книг на электронных носителях было ураганным, а в последние 2-3 года пошло снижение. Мне кажется, здесь вполне уместна аналогия со смежными искусствами. Когда появился кинематограф, горячие люди говорили, что театр теперь погиб. Прошло какое-то время – ничего подобного! Потом появилось телевидение – горячие головы стали хоронить кино. Ничуть не бывало, оно на месте. Думаю, что и бумажная книга никуда не денется.

Литература движется и меняется

– Вам известна грань, которая отделяет «низкопробную» литературу от просто литературы?

– Знаете, есть такие волшебные люди, которые всегда последовательны в своих высказываниях и всё знают точно. Я к ним не принадлежу. Мои собственные воззрения противоречивы, непоследовательны, я готов учесть мнение другой стороны. Разумеется, грань эта есть, но она исторически подвешенная и меняется вместе со временем. Вот, скажем, журнал «Знамя» выходит в условиях, когда всё меньшее число людей читает и всё большее пишет. И, безусловно, должна быть какая-то грань, отделяющая то, что они пишут, от профессиональной литературы.

Как главный редактор литературного журнала я, с одной стороны, стараюсь держать эту грань, с другой – всячески приветствую расширение границ литературы и ее возможностей. Что я имею в виду? В прошлом году лауреатом Нобелевской премии по литературе стала Светлана Алексиевич, писательница из Белоруссии, пишущая на русском языке. И поставила всех в тупик: дескать, это не вполне литература. И я вам скажу: это действительно не Чехов и не Джойс, это пограничное явление между тем, что называют журналистикой, и тем, что называют собственно литературой, правда?

– Я бы сказала, не журналистикой, а публицистикой, точнее, документальной прозой.

– Хорошо, пусть так. Это non fiction, литература без вымысла. Шведская академия приняла решение, что и это – литература.

– А уж после нынешнего лауреата…

– Погодите. Проходит меньше года – мы присуждаем «Поэт» Юлию Киму. Российскую национальную премию, которой прежде были награждены все наиболее значимые из живущих ныне поэтов, – человеку с гитарой. Разгорелся литературный скандал, замечательные поэты Александр Кушнер и Евгений Рейн в знак протеста вышли из состава жюри: дескать, что это такое, премия «Поэт» – «балалаечнику»! Прошло еще полгода – Нобелевский комитет объявляет о своем решении: премия по литературе присуждена Бобу Дилану. И тут же мне пошли телефонные звонки с поздравлениями: слава богу, Нобелевский комитет поступил еще круче, дал премию по литературе такому же «балалаечнику», как Ким.

То есть литература приросла, ее объем увеличился за счет того, что мы назвали публицистикой или литературой без вымысла, за счет, скажем так, прикладной поэзии, где текст воспринимается в единстве с музыкальным сопровождением и в единстве с личностью исполнителя. Как я лично к этому отношусь? Противоречиво. С одной стороны, я огорчаюсь, потому что для меня важны устои, с другой стороны, я радуюсь, потому что литература движется, она меняется. А всякий живой организм жив до тех пор, пока он движется и меняется.

Писатель хочет быть услышанным

– А то, что сейчас любой может издать свою книгу и назваться писателем, по вашему мнению, хорошо или плохо, это прогресс или наоборот?

– Ну, разумеется, лучше издавать свою книжку, чем пить водку. Это вне всяких сомнений и, разумеется, позитивно. Но литература, конечно, размывается, практически исчезает необходимая дистанция между читателем и писателем. Это так же, как театральные эксперименты: сначала уничтожили занавес, потом сцену, действие уже происходит в зрительном зале, актеры вперемежку со зрителями – хорошо это или нехорошо? Как эксперимент это, возможно, удачно, а как исчезновение дистанции, на мой взгляд, плохо. Между произведением, его автором и тем, кто его воспринимает, всё-таки должна быть дистанция.

– Но сегодня в Фейсбуке невероятное множество людей, публикующих свои творения и чувствующих себя писателями. И у них тысячи подписчиков.

– Да, больше, чем у писателей. С другой стороны, в Фейсбуке сейчас активно публикуются писатели с хорошим именем - как, скажем, замечательная писательница Татьяна Толстая, у которой, слава богу, и с тиражами всё неплохо. Но подписчиков в Фейсбуке всё равно больше, чем тех, кто купил ее книжку. Значит, это нужно – для того, чтобы у писателя было ощущение услышанности.

– А что для вас социальные сети?

– Я получаю там разные новости – культурные, человеческие, официальные. И еще это относительно то место, где можно опробовать то, в чём ты еще не уверен, не знаешь, стоит ли заносить это на бумагу. Это опыт, что, конечно, хорошо. У меня около 3 тысяч «френдов» и свыше 2 тысяч так называемых подписчиков. Мне хватает. У кого-то их гораздо больше. Меня в основном читают люди литературно сориентированные. Ни о чём другом почти не пишу. Литература – моя жизнь.

– Но в журнале, который вы возглавляете, большую часть объема занимает не только литература и не столько литература.

– Не столько литература занимает 40 процентов. Но это, повторю, русская традиция литературы как искусства слова, которое всегда было сопряжено с общественным нервом. Вот уже больше 20 лет я главный редактор, и всё время хочу в своем журнале закрыть отдел публицистики и оставить одну изящную словесность. И не могу это сделать, потому что только соберусь, как тут же либо власть что-нибудь такое произведет, либо в обществе что-нибудь произойдет – и ты понимаешь, что без разговора о жизни, в том числе политической, невозможно. И мы оставляем публицистику. До лучших времен.

– Они – наступят?

– Хотелось бы верить. В молодости я очень рано захотел стать редактором литературного журнала, и мы, студенты, еще на первом курсе стали выпускать свой первый рукописный литературный журнал «Одуванчик» тиражом сначала 4 экземпляра (помните, почему четыре?.. одна закладка пишущей машинки «Эрика» берет 4 копии), потом 10 экземпляров. Уже тогда мне хотелось выпускать такой журнал, какие выходили в Серебряном веке – «Аполлон», «Золотое руно», «Весы». Никакой политики! Сплошная изящная словесность. Надеюсь, и у нас настанут лучшие времена…

Еще больше материалов по теме: «Международный медиа-клуб «Импрессум»»

Поделиться: Напечатать
Подпишитесь на новости:
 

Читайте также

Новости 24